– А вы думаете, они еще не сплетничают о нас?

– Сплетничают, – согласилась Анна-Луиза, – но это не имеет никакого значения. Я люблю вас.

– И я люблю вас, – медленно произнес он и ясно осознал, что действительно любит ее. Все свои отпуска за минувшие месяцы он провел в одном доме с этой девушкой. И если соседи говорят что-нибудь о них, то удивляться здесь нечему. Он уже не раз спрашивал себя, в какой мере он спешил попасть сюда, в этот дом, чтобы увидеть сына, и в какой мере из-за того, что этот семейный очаг создала Анна-Луиза. Ведь это она готовила ему любимые блюда и проигрывала на патефоне его любимые пластинки. – Я люблю тебя, Анна-Луиза, – повторил он. – Я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж.

Она умоляюще взглянула на него:

– Но ведь у меня есть родители, герр Бах. Вам надо или побывать у них, или по крайней мере написать им.

– Я сделаю это сегодня же, – сказал Август.

Он снова нежно погладил ее волосы, взял ее руку в свою. Это была тонкая рука, покрасневшая от тяжелой работы, от мытья полов, стирки белья Ганса и рубашек Августа. Часы на расположенной по соседству церкви пробили девять. Мимо их дома, громыхая, проехала повозка, запряженная лошадью. От того, что всего в нескольких метрах от них город жил своей жизнью, интимность в их отношениях казалась еще более заговорщической. Август вытащил шпильки из ее волос, они распустились, и ее лицо в их обрамлении стало еще красивее. Он никогда не видел ее с распущенными волосами. Она улыбнулась, поцеловала его, и он медленно увлек ее в спальню…

– Ты знаешь, – прошептала Анна-Луиза, – я видела эту комнату тысячу раз с самых различных мест. Я видела ее даже из-под кровати, когда забиралась туда, протирая пол… Но мне и в голову не приходило, что я когда-нибудь увижу эту комнату вот из такого положения…

На прохладной, туго накрахмаленной простыне тело Анны-Луизы казалось теплым, а кожа бархатистой.

– Отныне ты будешь видеть эту комнату из такого положения так часто, как тебе захочется, – сказал он, улыбаясь.