Белоснежную овечку зарезали на дворе храма, и что сталось с жертвенным мясом, мне неизвестно, но римлянин все с тем же свитком в руке (оказалось, что его звали Аврелий) проследовал в базилику и бросил на алтарь перед статуей Траяна несколько фимиамных зерен. Благовонный дым стал подниматься к изображению императора, с благосклонной улыбкой взирающего на побежденный мир. Я еще раз взглянул на бронзовое лицо, на низкий лоб, прикрытый бахромой коротких волос. Судя по этой неуловимой улыбке на тонких, крепко сжатых губах императора, было что-то у него заставившее народы, живущие на склонах Карпат, по сей день помнить о Траяне.
На место событий уже спешили уведомленные быстроногим рабом члены городского совета — и среди них один из архонтов, деятельный Диомед. Он залепетал, льстиво приветствуя посланца цезаря:
— Как ты изволил совершить путешествие, достопочтенный?
Бородатый римлянин выпятил объемистое чрево.
— Я чувствую себя хорошо.
— Не утомлен ли передвижением на корабле? Такое длительное плавание!
— Ветер был благоприятный.
— Предполагаю, что ты и есть наш городской куратор, о коем мы получили известие из Рима?
— Гм… ты угадал, — задумчиво протянул римлянин, и в его бороде мелькнула улыбка, выражавшая удовольствие и в то же время озабоченность в связи с предстоящими трудностями наблюдателя за жизнью города.
— А теперь, достопочтенный, — уже униженно просил Диомед, — когда ты принес жертву и совершил все положенное для благочестивого человека, не посетишь ли мой скромный дом, чтобы подкрепиться пищей?