Наконец, лейтенант нашел нужную волну, прижал к уху один наушник и, послушав немного, выключил рацию. Он сказал сержанту, что тот может спать. До времени их связи с Москвой было больше чем два часа.

— Как тут заснешь, когда такая ягодка глазками смотрит? — заигрывая, проговорил Гавриленко.

Она опять улыбнулась с волчинкой и, глядя, как лейтенант сворачивает из газетной бумаги цыгарку, попросила табаку. Получив немного табаку и несколько кусков нарезанной полосками газетной бумаги, она поблагодарила и ушла, тихо притворив за собой дверь, так, чтобы не разбудить уже успевшего заснуть сержанта.

Гавриленко вначале клевал носом, все еще продолжая улыбаться, потом глубоко вздохнул, положил голову на стол и лицо его стало серьезным, как будто он к чему-то прислушивался.

— Что это за бабенка? — спросил лейтенант Шуру, хозяйку избы, крестьянку неопределенного возраста.

Ей можно было дать и двадцать пять, и тридцать пять, и сорок лет. Лицо ее, усталое и помятое, виднелось под самым потолком на печи. Рядом с ней белели две русые головки и голова рыжего теленка. Шура не ответила. Она апатично невидящими глазами смотрела в замерзшее окно.

— Рыжая-то пава откуда? — громче спросил Коробов.

— Чего?

— Говорю я, что это за бабец приходил?

— Ты об Аньке? Так это-же местная блядь. — Шура говорила без всякой злобы или осуждения, сказала так просто, словно назвала ведро ведром или потолок потолком. — Тут по всем деревням не было такого мужика, чтобы не спал с нею. Известная потаскуха.

— Да, бывает, — проговорил не то разочарованно, не то смущенно лейтенант и спросил: — Шура, чего ты теленка на печи держишь? Дети ведь там.

— Чего детям станется?… Теленок смирный — лишь бы они его не замали. В сарае он, кормилец, замерзнет. У нас завсегда так было: теленок зимой на печи, поросенок — в подпечке, а у кого есть куры, так в избу пущают.