Не сразу я понял ужас этого злого упрека, высказанного с улыбкой. Упрека, от которого сразу начинаешь задыхаться. Упрека, на который не знаешь, чем отвечать. Да, ты арестант, потом осужденный, потом заключенный в лагере. И тебе нечего сказать в ответ.

— Митя, слушай сюда!

Надо мной стоял староста Иван Павлович. Он сказал Кубенину «Уйди к черту!» и подсел ко мне. В руке у него был стакан, в другой маленький кусочек круто посоленного хлеба.

— Выпей.

— Не надо, не хочу.

— Пей, это водка, она успокаивает. И ложись, усни. Утро вечера мудренее.

ДЕНЬ НА ПЕРЕСЫЛКЕ

Вдруг пуля просвистела и товарищ мой утих. Я вырыл ему яму, он в яму не ползёть… Ой-ёй-ёй, товарищ мой утих. Ой-ёй-ёй, он в яму не ползёть… Я вырыл ему яму, он в яму не ползёть… Я двинул ему в ухо, он сдачи не даёть. Ой-ёй-ёй, он в яму не ползёть. Ой-ёй-ёй, он сдачи не даёть…

Нелепая эта песня чаще других раздается в камере. С визгом и лихим свистом она звучит в ушах даже тогда, когда самые отъявленные певцы спят или заняты каким-нибудь другим делом.

Я плюнул ему в морду — он обратно не плюёть. Я глянул ему в очи — приятель мой помер. Ой-ёй-ёй, приятель мой помер… Ой-ёй-ёй, приятель мой помер…

Отчаянный вопль «Ой-ёй-ёй» почти помогает, так хочется самому взвыть от тоски и отчая-ния. Ловишь себя на том, что губы повторяют: «Ой-ёй-ёй, Митя, ты помер… Ой-ёй-ёй».