Шарп отъехал от берега, направив лошадь в сторону поля ржи, выросшей чуть ли не с человеческий рост. Тропинка через поле вела вверх, а затем, выбирая путь между спутанных корней деревьев, которые были весьма опасны для лошади, Шарп вышел на дорогу, где от французских драгун его скрывали деревья. Из седельной сумки он вынул смятую и испачканную карту, бережно развернул ее, достал огрызок карандаша и отметил крестиком место, где заметил вражескую кавалерию. Позиция была достаточно приблизительна, Шарп не знал как далеко от Шарлеруа он находился.

Он сложил и убрал карту, достал флягу, отхлебнул холодного чаю и снял шляпу, оставившую след на немытых волосах. Он протер лицо, зевнул, и снова надел шляпу. Шарп поцокал языком, заставляя лошадь подойти к краю насыпи, с которого открывался хороший вид на холмы. В центре ландшафта, на дороге, поднималась пыль, но даже с помощью своей старой поцарапанной подзорной трубы Шарп не мог разглядеть ни кто поднял эту пыль, ни даже в каком направлении проскакал этот некто.

Объяснение этой пыли могло быть вполне невинным: стадо коров, гонимых на рынок, учения пруссаков и даже рабочие, направляющиеся в горы за мелом или кремнями, но недавний мушкетный огонь и присутствие поблизости французов наводили на более зловещие мысли.

Вторжение? Очень много времени из Франции не поступало никаких новостей из-за полного запрета Наполеона на зарубежные сношения, но молчание не свидетельствовало о немедленном вторжении, скорее служило целью скрыть точное место сосредоточения французских войск. Лучшие силы разведки войск союзников настаивали, что французы не будут готовы к вторжению до июля, и что их удар будет направлен на Монс, а не на Шарлеруа. По дороге через Монс до Брюсселя было ближе, а если падет Брюссель, Император сбросит британцев в северное море, а пруссаков — за Рейн. Для французов Брюссель означал победу.