Но все было тщетно, все мои хитрости пропали, гаучо ничего не знал или, что было вероятнее, не хотел ничего говорить мне; этот человек, чрезвычайно разговорчивый, рассказывал даже слишком подробно многое о своих делах, но становился необыкновенно молчаливым, когда я ловким оборотом обращал разговор на дона Зено Кабраля.

На все мои вопросы он отвечал только мычанием, или же, пожимая плечами, говорил: Quien sabe! — кто знает.

Устав расспрашивать попусту, я принялся говорить об его стадах.

На это гаучо был расположен отвечать подробнее, нежели я желал; он вошел со мною в технические подробности; я был принужден выслушать все; день показался мне бесконечно долгим.

Однако к трем часам пополудни дон Торрибио сказал мне, что прогулка наша была кончена; мы поехали назад в ранчо, от которого удалялись на четыре или пять лье. Переезд в пять лье, после скачки целого дня, только прогулка для гаучесов, ездящих на неутомимых лошадях пампы. Наши скакуны менее чем через два часа были уже около фермы, нисколько не вспотев.

Навстречу нам скакал во весь дух всадник.

Это был дон Зено Кабраль, я тотчас же узнал его и обрадовался; он скоро присоединился к нам.

— Вот и вы, — сказал он, поравнявшись с нами, — я вас жду уже с час. Я вам приготовил сюрприз, который будет, без сомнения, приятен, — прибавил он, обращаясь ко мне.

— Сюрприз! — вскричал я, — какой же?

— Увидите, я убежден, что вы меня поблагодарите за него.

— Я заранее благодарен вам, — отвечал я, — и не допытываюсь, какого рода эта нечаянность.

— Посмотрите, — продолжил он, показывая на ранчо,

— Мой проводник! — воскликнул я, узнав индейца Венадо, крепко привязанного к дереву.

— Он самый. Что вы об этом думаете?

— Ей-Богу, это мне кажется чудом; я не понимаю, как вы его так скоро поймали.