Борлай думал о людях, собравшихся на поляне. Несколько дней тому назад они почтительно слушали его рассказы о долине Голубых Ветров, во всем соглашались с ним, так же, как он, ругали Сапога Тыдыкова, бывшего потомственного зайсана,

— Зря кричите. У нас, братьев Ярманки, кулаки крепкие. Он это знает.

На поляну вышли знакомые лошади. На одной ехал старый Токуш, отец Борлая, поддерживая берестяную сумину с кермежеками и амулетами, а на второй покачивалась Чаных. Позади, уцепившись за старших, сидели дети Чаных от первого мужа.

Они были погодками — старшему шесть, а младшему пять лет. На них болтались овчинные обрывки.

Показались последние всадники, а Ярманки все не было, хотя вчера он уверял, что выедет первым.

— Видно, не отпускает его подлая девка, — простонала Чаных.

Повернувшись к народу, Борлай взмахнул правой рукой, на которой болталась плеть:

— Откочевываем!

Пегуха подымалась по крутому склону, отыскивая чуть заметную тропинку, которая вела к скалистому хребту с вечными снегами.

Крикливый голос настиг Борлая:

— А кама не забыли позвать?

— Я был у кама Шатыя, но не мог упросить старика, даже проводить нас не согласился, — отозвался Тюхтень.

— Без кама нельзя.

— Беда упадет на нас черной тучей.

— Несчастье случится.

Одни кричали, что надо возвращаться в зимние аилы и в них провести лето, другие настаивали на богатом подарке шаману Шатыю, которого считали в горах «частым гостем богов».

Многие подосадовали, что неприятный разговор вспыхнул на взгорье, где летают духи — хозяева лесов, гор и снежных вершин.

— Не уйдем — последние овцы подохнут. Опять останемся без сена, а зимой снова к Сапогу бросимся: «Дай сенца для ягнят», — передразнил Байрым и жестким голосом закончил: — Сена он даст, но… сено у него дороже золота.

— Почему же Шатый камлать не согласился? — робко спросила Карамчи, поравнявшись с мужем.