В эту минуту, любуясь красой супруги, Харальд полагал, что и она думает об их первой встрече. О, эта ласковая, словно бы полусонная улыбка! Это гладкое и белое, как моржовая кость, лицо, словно светящееся изнутри! У Снэфрид был яркий и влекущий чувственный рот, тонкий нос с горбинкой и изящно вырезанными ноздрями и самые диковинные изо всех, что ему доводилось видеть, глаза. Они были чуть оттянуты к вискам, что отчасти придавало лицу женщины хищное рысье выражение, но главное – один глаз был аспидно-черным, словно бы вобравшим в себя весь мрак и мерцание ночи, другой – светло-голубой, прозрачно-ясный, как холодное небо над фьордами в солнечный ветреный день, как снежный отблеск в ночи. И еще у нее были самые прекрасные в мире людей волосы – белые, как серебристый снег, как шкурка горностая, и вьющиеся тугими завитками, которые с трудом сдерживал вокруг лба янтарный обруч. Пока Снэфрид была неполной женой Харальда, она не носила головной повязки замужней женщины, и ее великолепные кудри пышными волнами окутывали ее подобно плащу, доходя до колен. Она была прекрасна без изъяна, и Харальд вдруг почувствовал, что уже устал и от празднования Йоля, и от песен скальдов, и от обжорства. Сейчас ему больше всего хотелось запустить пальцы в ее волосы, запрокинуть ее голову и прильнуть к ее мягкому податливому телу.

Тем временем Снэфрид смотрела на него в ожидании, протягивая дымящийся напиток, и одна из ее тонких, собольего окраса бровей нетерпеливо дрогнула.

– Пей же, мой повелитель! Это горячее вино с восточными пряностями, которые именуют корица и кардамон.

Харальд медлительно принял рог. На этом сосуде когда-то сама Снэфрид вырезала руны-обереги, и он должен был разлететься на части, если бы недруг вздумал опоить конунга. Рог был огромен, его нельзя было поставить, и волей-неволей приходилось пить до дна. Вино и в самом деле оказалось восхитительным. Прикрыв глаза, Харальд тянул его, слыша, как галдели, сомкнувшись вокруг, хевдинги.