Она не знала волшебных сказок, каких было множество у мамы, или забавных историй, которые Габи слышала от папы, о столе и стуле, о лампе, книжной полке и даже о пепельнице. Тетушка Марго рассказывала о том, что произошло с ней на улице, в магазине; Габи усаживалась на табуретку и слушала тетушку Марго, которая мыла посуду или чистила картошку. Дойдя в рассказе до самого интересного места, тетушка Марго опускала руки, поворачивалась к Габи и так продолжала свою историю.

Габи и теперь выходила к ней на кухню, но все было напрасно. Тетушка Марго молча перебирала фасоль, а однажды, усевшись рядом с ней, Габи заметила, как на фасолины падают крупные слезы.

— Почему вы плачете? — спросила Габи и положила ладонь на толстую руку тетушки Марго.

— Шарика, — всхлипнула тетушка Марго и вынула из кармана носовой платок.

— А-а, поправится, — мотнула головой Габи и уселась, поджав ноги, на табуретку, приготовясь слушать новые истории тетушки Марго. Однако та продолжала всхлипывать, а немного погодя сказала:

— Оставь меня сейчас в покое, Габика!

Но обиднее всего было Габи отношение тети Вильмы. Тетя Вильма, папина родная тетка, прежде хотя и садилась возле мамы, когда та вязала пуловер; хотя и рассказывала бесконечные истории о всяких незнакомых людях, которые будто бы тоже их родственники; хотя и спрашивала каждые полчаса у папы: "Как у тебя с глазами, Фери?", на что папа неизменно отвечал: "Спасибо, тетя Вильма, все уже в порядке, конъюнктивит совсем прошел"; хотя она и осыпала звонкими поцелуями макушку Шарики, которая тогда еще носилась взад и вперед по квартире, тетя Вильма, собственно говоря, приходила в гости к ней, Габи. И всегда ей приносила самые лучшие гостинцы. И всегда ее сажала на колени. И ей читала сказки Андерсена. Шарика тоже усаживалась рядом с ними на ковер, но и тогда тетя Вильма читала сказки только ей, Габи.