— Не слышите?

— Я слышу не больше, чем мгновенье назад, но Один одарил меня слухом наравне с вороном, — проворчал Эйрик.

— Он идет, идет, пение разносится ветром.

И вдруг лицо его озарилось.

— Это норманнские слова! Говорю вам, норманнские слова! Слушайте, да слушайте же…

Льот Охотник, чей слух обострился в тиши одиноких бдений, неожиданно побледнел, и его лицо нервно задергалось.

— Это правда… Честное слово, правда… Один из наших идет сюда.

Стоявшие бросились бежать к полосе кленов, а сидевшие стремительно встали. По правую руку над опиравшейся на стволы изгородью боярышника возвышался земляной холмик. С этого наблюдательного пункта, который, вероятно, был дозорным постом поселенцев, они стали пристально всматриваться в гранитный скат, усеянный пучками дрока и пятнами вереска, спускавшийся под небольшим уклоном до густого леса из бука, березы и кедра. Между кленами и дикой поляной было добрых сто туазов.

Скьольд держался подле Эйрика и Бьярни.

— Ты еще слышишь?

— Голос смолк… Но я уверен, что тот, кто пел, идет сюда… Взгляни же, я не ошибся.

Прямо перед ними раздвинулась завеса можжевельника, и появился человек. На плечи у него была наброшена дубленая шкура лани, а его исландские штаны, выкроенные из двух шкур молодых тюленей, стягивались по всей длине ног кожаными шнурками.

При первом же взгляде Эйрик и Бьярни узнали Тюркера, франка, которого Торвальд Род, отец Эйрика, совсем ребенком привез из южных стран.

— Кто это там? — спросил Скьольд. — Он видел нас. он подает нам знак.

— Это Тюркер, раб из дома моего отца. Тот самый, что обнаружил здесь виноград и дал этой стране название Винеланд. Это самый хитрый человек, какого я знаю под звездами…

Тюркер бежал к ним, крича от радости, смеясь и плача одновременно. Кожа у него была смуглая, конечности — хрупкие, но он казался ловким и неутомимым…