Ранение, полученное им давеча, и страдания, причиняемые оным, не позволяют и вряд ли когда-нибудь позволят ему препроводить их к Вам лично. А посему; досточтимый сир герцог, старый Онфруа молит Вас о прощении и просит принять сих юношей, исполненных решимостью служить Вам верой и правдой, в память о Вашем верном и преданном вассале».

Ему едва хватило сил, чтобы подписать послание. Взяв у него пергамент, я застыл с ним на месте, и от этого он вновь разволновался:

— Чего ты дожидаешься? Неси это к герцогу. Да сам, лично, и не теряй попусту время! А я побуду здесь один, обожду, пока Герар приведет священника.

Я все еще стоял в нерешительности. Тогда он распахнул рубаху и сказал:

— На вот, гляди — ни единой капельки крови!

Действительно, снаружи — ничего, однако под кожей, на правом боку, виднелось темно-красное пятно, оно делалось все шире.

Не обращая внимания на мою тревогу, он рассердился:

— Ступай же, говорю тебе. И так нет времени… Ступай, я хочу дождаться ответа.

Со скорбью в сердце мне пришлось покинуть его. Тогда я еще не был умудрен подобным горьким опытом и не знал, выживет он или нет. Беспокойство мое усугублялось тем, что мне было страсть как боязно являться к герцогу. Смущение мое оказалось столь велико, что я даже забыл стряхнуть пыль с одежды и умыть лицо.

Повелитель наш не восседал на высоком троне. Не было у него в руке и Нормандского меча, символа верховной власти, который в дальнейшем мне случалось так часто видеть.

Опустив глаза, я, точно во сне, прошел через просторный внутренний двор, вымощенный брусчаткой, где было полно воинов. Оказавшись на другом конце двора, я смиренно остановился. Герцог стоял в окружении сеньоров и весело беседовал с ними. Сейчас я вряд ли смогу описать, как он был одет.