— Да, мой повелитель.

— Те, кто любят меня, всегда могут рассчитывать на мою милость.

Герцог окинул нас беглым взглядом.

— Узнаю сына твоего — Гуго. А это кто?

— Герар, его неразлучный товарищ. Примите и его.

— Превыше всего я ценю дружбу — двое слуг лучше одного.

Герцог спросил Герара, откуда он родом и кто его отец. Герар выпятил грудь колесом, распрямился, желая казаться выше ростом, и одним махом выпалил:

— Родом я из Сен-Ло, сир, а отец мой имеет честь скорняжничать. Более верного подданного, нежели он, вам не сыскать.

С умыслом или нет, а словами своими он глубоко тронул герцога, воздав хвалу своему родителю, за которого его часто хулили, — однако дальше мы к этому еще вернемся.

— Да, — поддержал его мой отец, — Герар преисполнен разных помыслов и выдумок. Кровь в нем так и кипит… Гуго тоже малый не промах, особливо если его как следует подстегнуть.

— Зачем же? Хоть робость и ввергает иных в смущение, но за нею часто скрываются истинные добродетели, например, преданность и верность слову. Отвага прельщает больше, однако порой она исчезает еще до того, когда наступает решающий в битве час. Будь же спокоен за обоих юношей, они будут служить мне с честью.

Этот разговор, проходивший при тусклом светильнике, я не забуду никогда. Вены на висках Онфруа часто пульсировали. В полутемной каморке драгоценные каменья на пряжке герцогского плаща излучали слабое мерцание. Я так подробно описываю эту сцену и нашу беседу вовсе не из тщеславия или пустого самолюбования. А лишь для того, чтобы показать, насколько повелитель наш привержен дружбе и как чуждо ему высокомерие в общении с друзьями.

Герцог Вильгельм повелел торжественно проводить тело моего отца до самого Реньевиля, как если бы он был именитейшим из сеньоров. Церкви нашей он пожаловал немалую сумму, дабы по старику отслужили пышную заупокойную. Матушка моя, став вдовою, облачилась в траур — она пребывает в нем и поныне, — а мы с Гераром, уже в новом качестве, отправились в Кан в составе свиты нашего герцога.