— Мой трон в ночи… Ночь — вот мой трон… — забывшись, пробормотал вслух Уилл.

— И этот еще тут расселся, — в сердцах сказала мать, — со своими дурацкими стишками. Остолоп безголовый. Что проку с этих твоих писулек?

— Многим людям, — робко заметил отец, — своевременно написанные стихи помогали продвинуться по службе.

И ясный свет других красавиц мне Не по душе: я ночью коронован, Я погружаюсь в ночь…

Нет, слишком громоздко, так не годится…

— Уилл чокнутый и лентяй, — вторила матери Джоан.

В ответ Уилл скорчил сестре рожу: скосил глаза к переносице, втянул щеки и задрал пальцем нос, изображая ее выступающие скулы и крупные, словно у лошади, ноздри. И тут ему в голову пришло продолжение:

И снова я иду в кромешной тьме И, как дитя, боюсь ошибок снова.

Теперь нужно было написать заключительное двустишие, по выразительности превосходящее все двенадцать предшествующих строк. Но тут снова подал голос отец.

— Если дело в работе, то что ж, сейчас мы пойдем работать, — сказал он, со вздохом покидая свое место у огня. — Идем, Уилл, займемся делом.

И в этой школе ночи вижу свет…

Уилл мучительно подбирал рифму, — закатив глаза и смотря на темные балки, поддерживающие низкий потолок.

— Что, меня здесь уже никто и в грош не ставит? — В конце концов отцовское терпение лопнуло, и Шекспира-старшего охватила ярость. — Ни в доме, ни в моей собственной мастерской?

А Уилл, этот безмозглый мальчишка, все так же неподвижно сидел, с глубокомысленным видом покусывая перо и щекоча его мокрым кончиком верхнюю губу. Джоан хихикнула. Уилл же сказал:

— Еще минуточку. Стихотворение уже почти готово.

Мать обратилась к отцу:

— Вот видишь, твой отпрыск уже озаботился продвижением по службе. Он будет расшаркиваться перед ее величеством и трясти перед ней своими каракулями, а мы всей семьей пойдем побираться, потому что работников в этом доме больше не осталось!