Чудится, будто это луч отделившийся от зари и опередивший ее; чудится, что это светоносное дыханье, вечно такое юное, такое чистое, такое нежное снизошло милосердно к осужденному на смертные муки.

Безуспешно старается Хонг Коп проникнуть своими отяжелевшими глазами через ночной мрак и ощутить реальность чудесного виденья; его нервы, лишенные ясновидящего снадобья, не могут более постигать сверхчеловеческого мира.

И вот сон, такой желанный сон, смежил его веки — это чудо, так как курильщик, лишенный опия, никогда не может спать. И вот, закрываются несчастные глаза, и измученный мозг успокаивается, умиротворяется. На крыльях золотых слетаются грезы, так непохожие на только что кривлявшихся духов. Над челноком так близко, совсем близко от заснувшего Хонг Копа, словно бабочка трепещет освободительное сияние. И затем в благотворной тишине отчетливо, хотя и слабо, слышен шум равномерный и ясный; это капли падают одна за другой в пустой горшок от опия.

Заря. Солнце медленно поднимается по опустевшему небу. На огражденном скалами озере не видно ничего, кроме челнока. И, постепенно освобождаясь от таинственного ночного очарованья, природа становится суровой и враждебной к спящему пленнику.

Палящие белые лучи сурово колют в лицо Хонг Копа. Он просыпается и сейчас же замечает чудо:

— Горшок с опием полон.

Как могло это случиться? — Но во всяком случае, это опий — густой, но не очень черный с красноватым отливом, можно подумать, со следами крови. Но капли хорошо пристают к игле и, когда их подносишь к лампе, они вздуваются, и становятся похожими на расплавленное золото.

— Да, это опий.

Это чудеснейший опий! Клубы дыма целительно проникают в жадную грудь, наполняя все существо необычайною сладостью. И моментально вся усталость, тоска, рассеиваются, исчезают. Начинается новая жизнь. Застывшая кровь оттаяла. Засохший мозг увлажнился и вибрирует. К возрожденному сердцу в изобилии приливают силы, хладнокровие, величественная бесстрастность, к мозгу — ясновидение и философская мудрость.