Вдоль стен повисли восемь заржавленных железных цепей с кандалами. В дальнем углу сидел на соломе человек. Он поднялся, зазвенев цепью, которой одна его нога была прикована к стене. Шатаясь, он ухватился за стену худой, костлявой рукой. Старик с длинными, седыми, пожелтевшими космами, ниспадавшими на плечи, полуприкрытые отрепьями истлевшей одежды, он застыл, как бы прислушиваясь. Вместо глаз зияли две гноящиеся красные впадины. Все с ужасом и жалостью смотрели на изможденного старика, похожего на выходца из могилы. В воцарившейся тишине слышалось только потрескивание горящих факелов и шипение капель смолы, падавших на сырой пол.

– Здравствуй, Пьетро де ла Винья! – с трудом выговорил император.

– Кто вы? – хрипло спросил узник. – Зачем пришли? Неужели, чтобы привести в исполнение последнюю милость августейшего императора? Я давно всеми забыт, даже смерть не приходит за мной, чтобы увести в царство теней.

– Он безумный… – прошептал тюремщик. – Уж столько лет каждый раз, как я приносил ему пищу и воду, он все время разговаривает один, воображая, что у него полная камера людей.

– А помнишь ли ты свое имя? – спросил император.

– Теперь я только девятый узник, единственный оставшийся в живых в этой каменной щели, безымянный мечтатель.

Император, взволнованный, прикрыл глаза рукой, сделал знак камергеру, чтобы тот продолжал разговор с узником.

– Наш великий августейший император, как всегда, захотел проявить свою милость. Он прислал тебе вина и плодов.

– Я до глубины души признателен моему августейшему владыке за его новую милость, хотя время сделало меня безразличным к мирским радостям.

– Почему ты говоришь: «новую милость»? – спросил император. – Какие же раньше ты видел его милости?

Старик вздрогнул и как-то насторожился, ему послышалось что-то знакомое в голосе.

– Самая великая милость, мне оказанная, – та, что император разрешил мне пребывать в этом приюте чудесных встреч.