— Через два дня будем убирать кукурузу! — торжественно сказал Ах-Чамаль. Он значительно посмотрел на сына.
Хун-Ахау радостно встрепенулся. Ему уже давно казалось, когда он глядел на початки, что время уборки пришло. Но отец молчал. Сегодня, через три дня после похода в Ололтун, они, как обычно, пошли на поле, но Ах-Чамаль, осмотрев несколько стеблей, прекратил работу и вдруг произнес радостные слова. Как давно их ждал Хун-Ахау!
— Идем, скажем матери, — продолжал отец, — после сбора урожая мы отпразднуем твое новое имя, и ты будешь взрослым, сынок!
— Идем, идем скорее, отец!
Они выбрались из кукурузных зарослей и пошли по дороге к селению. Ах-Чамаль вслух размышлял, кого надо будет позвать на праздник, какие приготовить кушанья, как должен быть одет Хун-Ахау.
По обеим сторонам дороги тянулись то заросшие молодым леском отдыхавшие участки, то покрытые ровными рядами ишима. Богатый урожай будет в этом году! Все это казалось сегодня Хун-Ахау каким-то праздничным и торжественным. То здесь, то там мелькали согнутые спины работающих, а иногда и радостные лица — видно, у них тоже поспела кукуруза!
Они уже приближались к участку батаба, когда отец, внезапно прервав разговор, остановился и, вытянув шею, прислушался.
— Что это?
Со стороны поселения донесся протяжный вопль скорби или ужаса. Так кричали только по умершему, но обычай запрещал, пока светит солнце, громко оплакивать покойников. Значит, произошло что-то еще более страшное!
Ах-Чамаль повернул голову к Хун-Ахау, пристально посмотрел на сына; у юноши почему-то странно защемило сердце.
— Если что-нибудь случится со мной, позаботься о матери, сынок!