Никто еще тогда из простых смертных точно не знал, где правда, а где неправда. Впереди ждала томящая душу неизвестность…

Когда Микофин внес в комнату дымящийся кофейник, Чумаков сказал, продолжая прерванный разговор:

– Думаю, что меня сия чаша миновала только благодаря тому, что я находился в Испании.

– Ерунда! – запальчиво возразил Микофин. – Был бы в чем виноват, не пощадили б и тебя. Можешь мне верить: я два года занимаюсь кадрами и кое-что успел повидать…

Из коридора донесся басовитый телефонный звонок – продолжительный и нервный.

– Дают Ленинград, – уверенно сказал Микофин. – Иди.

Федор Ксенофонтович догадался об этом и сам, ибо так звонят только с междугородной станции. Он торопливо поднялся, загремев стулом, и широким шагом вышел в коридор. Только снял трубку, как тут же услышал нетерпеливый и приглушенный расстоянием голос Ольги:

– Да, да!.. Квартира слушает!

– Здравствуй, это я. – Федор Ксенофонтович с недовольством покосился на многочисленные, шеренгой выстроившиеся вдоль коридора двери, из которых, будто невзначай, выглядывали любопытные.

– Феденька, здравствуй, милый! Я целый вечер не отхожу от телефона! – затараторила Ольга. – У тебя все в порядке? Я почему-то нервничаю.

– У меня все нормально… Но очень плохи дела Нила Игнатовича. Тяжело болеет… – Федор Ксенофонтович хотел было рассказать о посещении госпиталя, но, расслышав, как заохала, запричитала Ольга, ощутил необъяснимое раздражение и грубовато сказал: – Твои охи ему ничем не помогут! Надо ждать самого плохого. Позвони Софье Вениаминовне, поддержи старенькую.

– Непременно, Феденька, непременно… Ох, боже мой!..