— А теперь плесни на него горяченьким. Не бойсь, Таркун, смотри, мы уважение завсегда сделаем. Да ты не кричи как резаный.

Таркуна вдруг принялись хлестать вениками.

— Чего дерешься? — заорал гиляк, понимая, однако, что ему стараются угодить.

— Ну и меня вениками, пожалуй! Ну-ка возьми и сам хлещи теперь меня, — сказал Подобин, давая гиляку веник.

Гиляка опять окатили из ведра.

— Ты что? — не на шутку разъярился Таркун.

Подобин нагнул ему голову и намылил лохматые волосы. Кто-то поливал, потом ветошью терли спину.

«Такое баловство с кипятком! — думал гиляк. — Можно заживо свариться».

— Давай с дресвой, а то не берет…

— Белеет уж, белеет…

— Домой приедешь, баба на тебя не налюбуется, — сказал Иван. — Не признает, скажет: чей такой молоденький?

— А ты, Ванька, волосатый, как медведь, — надевая подаренное новое белье, отшучивался Таркун в предбаннике.

«Зимой вымылся! Этого еще не бывало, — удивлялся он в душе. — Так терли и мыли, боялся, что сдерут кожу, зато теперь легко».

На другой день после молебна и пальбы из пушек и ружей солдаты и матросы прошагали по расчищенному месту около казармы перед капитаном, потом стали и разошлись. Парад окончился.

«Капитан какой молоденький, — думал Таркун, — и ростом небольшой. Если начальник — старик должен быть обязательно, как у маньчжуров. Старый — умный, а молодой — еще дурак!»

Бывая тут и видя издали Невельского, Таркун всегда хотел с ним познакомиться.

Присутствовавших гиляков пригласили в казарму на угощение. Гиляки садились вперемежку с русскими за большой стол, сложенный во всю длину казармы из досок. Всем подали мутовки с кашей, а детям — леденцы и сухари. Тут же сидел рядом со стариками сам капитан и тоже ел кашу.

— А как пушки, всегда у вас заряжены? — спрашивал Ивана Масеева какой-то гиляк.