— Картина была написана, но моего отца на ней изобразить забыли.

— И кого же нарисовали вместо него?

— Высокого блондина-гусара, в деле не участвовавшего.

— Когда живешь на свете восемь десятков лет, видишь немало подобных вещей, — со вздохом заметил полковник.

— Вы ведь многое повидали, полковник, не правда ли?

— Многое… Мне помогал случай: я оказывался почти всюду, где происходило какое-нибудь интересное событие, начиная с праздника Федерации тысяча семьсот девяностого года и кончая революцией тысяча восемьсот тридцатого года.

— Вы ведь видели и арест Людовика Шестнадцатого, не так ли?

— Ах, это! Я могу даже сказать, что был его непосредственным участником.

— Прекрасно, именно арест короля и привел меня сегодня в Варенн.

— И этому я обязан удовольствием видеть вас?

— Именно.

— Что, в таком случае, я могу сделать для вас?

— Помочь мне, романисту, исправить отдельные ошибки историков.

— Охотно. Ох уж эти ваши историки, они и вправду натворили ошибок. Я читал все их сочинения.

— Я тоже, и поэтому, обнаружив, что они противоречат ДРУГ другу, приехал в Варенн, чтобы найти такого человека, кто сам все видел, а не просто рассказывает об этом.

— Превосходно, это делает вам честь, хотя вы не историк, а романист.

— Неужели к вам ни разу не приезжали ни господин Тьер, ни господин де Лакретель, ни Ламартин?

— Нет. Лишь однажды я встретил господина Виктора Гюго: он сидел на том же месте, что и вы, зарисовывая пером вид площади; но я до сих пор не знаю, написал ли он о двадцать втором июня тысяча семьсот девяносто первого года.