Жанна еле кивнула.

– Ну вот, она теперь в монастыре под строгим надзором, замаливает грехи… – довольно сообщила мадам Беатриса. – А за ней взяли еще ряд лиц.

Баронесса скороговоркой перечислила арестованных.

– Но не всех же взяли, кто-то, наверное, объявлен в розыск… – выдавливая из себя слова, с усилием сказала Жанна.

– Может быть, но я перечислила тебе тех, кого она назвала.

– Неужели всех? – сказала Жанна еле слышно.

– Да-да, дорогая, ты же знаешь, какая у меня память на имена! – воскликнула баронесса. – Вот слушай еще раз!

Гордясь собой, баронесса еще раз перечислила названных колдуньей.

Имени Жанны в этом перечне не было.

Не было!!!

– Сейчас, говорят, страсти улеглись. Так всегда бывает, поверь мне. Сначала шум, гам, костры пылают, затем тишина. Девочка моя, ты белая, как полотно, что с тобой?!

– У меня голова болит! – со слезами пролепетала Жанна. – С утра. Я, наверное, вернусь сейчас на квартиру и лягу. Жду Вас завтра.

– Ну хорошо, моя девочка! – согласилась баронесса. – Ты, действительно, что-то неважно выглядишь. Сейчас ложись, а утром я тебя навещу. По какому адресу ты остановилась?

Слуга баронессы поймал экипаж для Жанны.

Она с помощью Жаккетты забралась во внутрь и прислонилась виском к стенке.

– Отвезите нас на какую-нибудь набережную, – сказала вознице Жанна, чувствуя, что хочет побыть у воды.

Ехали в тишине.

Молчала Жанна. Молчала и слышавшая весь разговор от слова до слова Жаккетта.

Наконец пахнуло водной свежестью, правда с легким налетом какой-то затхлости.

Велев вознице подождать, Жанна пошла к Тибру. Тихо струились его воды. Деревья, стоявшие на берегу, купали в струях свои ветви.

Не обращая внимания на то, что намокнут башмаки и юбки, Жанна прямо в платье вошла по колено в воду.

Странные чувства, прямо противоположные друг другу, переполняли ее.

С одной стороны она чувствовала, что от громадного облегчения сейчас взлетит над землей, лопнули, наконец, те цепи, что смертным ужасом сковывали ее. Словно воды Тибра смывали, уносили в море видение возможного костра. Было так хорошо, что даже страшно: казалось, в любой момент душа покинет тело и вспорхнет.