Выходит, что страх, ее страх встал между ними.

Что же теперь?

Она хотела покоя. Только покоя — и ничего больше. Она хотела избавиться от страха перед грозной чужой силой. Она боялась всесокрушающего дыхания войны. А он не хотел и не мог дать ей покоя. Грядущая война увела его от нее, грядущая война, к которой он готовился и о которой мечтал, разделила их. Не сирийская девушка Танит.

Теперь он отнимал у нее последнюю надежду — сына.

«Поздно», — сказал он.

Лаодика взглянула на Фрину, безучастно сидевшую в углу.

— Он отнял у меня сына, — сказала она. Старуха молча смотрела на нее. Ее глаза, глубоко сидящие на морщинистом темном лице, внимательно следили за губами царицы.

— Он запретил мне видеться с сыном, — сказала Лаодика. — Он отнимает у меня последнюю надежду.

Старуха не шевелилась.

— Он должен умереть, — сказала царица.

Лицо Фрины было безучастно, словно она не поняла сказанного. Лаодика слегка наклонила голову. Старуха тут же ожила, засуетилась, что-то бормоча, выпорхнула из спальни. Лаодика устало поднялась на ноги, прошлась по полутемной комнате.

Она вернулась к ложу, не раздеваясь, легла.

Поздно…

Лаодика закрыла глаза. Веки чуть подрагивали.

Поздно.

Она заставила себя дышать ровно и глубоко. Сон, пришедший через мгновение, был темен и тяжел.

Вход в спальню царя был завешен тяжелой львиной шкурой. Шкура поглощала все звуки, не выпускала наружу ни скрипа, ни шороха. По обе стороны от входа стояли рослые стражники. Они больше походили на эллинские статуи, раскрашенные и увешанные оружием, чем на живых людей, потому что стояли, не шевелясь, и даже, казалось, не дышали.