Кондрат внимательно слушал ногайца, щуря от яркого снега свои холодные серые глаза. Совершенно неожиданно ему в голову пришла мысль, которая, как ему казалось, могла спасти казаков от верной смерти. Когда бек закончил свою короткую речь, атаман некоторое время молчал, а затем выпрямился в седле и промолвил:

          - Это хорошо, что ты не хочешь проливать кровь. Потому что, мы, может, и погибнем сегодня, но и твоих собратьев немало с собой на небеса унесем. А лошади наши тебе все равно не достанутся: последний оставшийся в живых казак, порежет лошадей!

          Заруба и Гук переглянулись, не зная об этой задумке атамана, но промолчали. А Кондрат продолжал:

          - Так что, подумай, Бек, стоит ли тебе жертвовать своими воинами, чтобы получить   мертвых  лошадей.

          - Твоя не будет резать лошадь! – вновь закипая, заорал ногаец. – Лошад – это жизн! Кито трогала лошад, не должин жит!

          - Так, если мы все погибнем, зачем нам на том свете лошади? – ответил Кондрат. – Там они ни к чему, но и ты их не получишь. Это - наше слово и разговаривать нам больше не о чем.

          Кондрат стал разворачивать коня, давая понять, что разговор окончен, и торговли не будет.

          Если бы Бидайхан взял с собой Тунгатара, который отличался от своего молодого родственника и бека житейским и военным опытом и хладнокровием, того, что случилось дальше, могло и не произойти. Но случилось то, что случилось.

          Бидайхан, взбешенный тем, что табун, такой близкий и такой желанный, не достанется ему, рванул поводья, на ходу  вырывая саблю из ножен, и его конь в два скачка одолел расстояние до Кондрата. Кондрат, не ожидавший нападения, успел только уклониться от удара, но сабля ногайца, со свистом рассекая воздух, все же прошлась вдоль его спины. Атаман удержался в стременах, и, обняв Орлика за шею, прошептал, слабея: «Домой, Орлик, домой».