Но, хоть Донегол и был далёк, сержант никогда не забывал родину, очень болезненно переживая любое, даже мнимое, проявление английских имперских замашек. В слухе же имелась ещё и религиозная подоплёка: протестанты коварно напали на католиков и осквернили святое место в святой день! Всё это, вместе взятое, заставляло Харпера кипеть негодованием, которое Шарп счёл своим долгом остудить:

– Подумай сам, Патрик. Ты можешь себе представить, чтобы наши ребята ни с того, ни с сего вдруг вспомнили, что они протестанты, а вокруг полным-полно католиков, дождались первого попавшегося вашего праздничка, перерезали глотки испанским солдатам и взялись грабить-убивать местных крестьян? Можешь?

– Наши – нет, – неохотно признал Харпер, – Но это же не наши!

– Ладно, не наши. И на кой чёрт им это надо?

– Потому что они – протестанты, сэр. Кровожадные нехристи, готовые отмахать полстраны, лишь бы прикончить честного католика.

Сержант Хакфилд, верный сын англиканской церкви, не утерпел и выплюнул сухую былинку, которую безмятежно жевал до того:

– Кровожадные?! Чья бы корова мычала, Харпс! Ты в своей ирландской глуши ничего не слышал об инквизиции? Да по части убийств мы – дети в сравнении с твоими римскими приятелями!

– Хватит! – рявкнул Шарп.

Перепалки на религиозные темы были в роте обычным делом, но сейчас, с учётом душевного состояния Харпера, спор мог перерасти в нешуточную ссору. Видя, что ирландец, несмотря на окрик, уже открыл рот для достойного ответа проклятому еретику, Шарп гаркнул на него:

– Уймись, Патрик!

Убедившись, что мир восстановлен, он повернулся в ту сторону, где ракетчики заканчивали долгие приготовления к стрельбе, и отвёл душу, на все лады костеря их нерасторопность.

Растянувшийся на стылой земле лейтенант Прайс сдвинул с лица кивер, приоткрыл один глаз и поучительно сказал: