— Эге-ге-ге-е-ей!

Баран уже выдыхался. На морде животного было написано полное раскаяние — ведь знал же, знал, чем кончится… Да чтобы я ещё раз польстился на эту проклятую корку… Никогда, ни за что…

— Ого-го-го-о-о-о!

Сзади послышался топот копыт, и вдруг крепкая рука вцепилась в воротник, подняла Марию в воздух, оторвав от несчастного загнанного животного, посадила на седло.

— Фу ты, еле успел… Неладно ты делаешь, княжна, неладно. Случись что, ведь батюшка же твой с нас голову снимет!

Молодой пастух переводил дух, и Мария тоже переводила дух. Парень цепко удерживал девочку, чувствуя, как под ладонью ходуном ходит маленькая упругая грудь, как бешено колотится под хрупкими рёбрами сердце.

— Пусти! — девочка дёрнулась.

— Не пущу, — ухмыльнулся парень. — Бо ты на быка залезешь, або ещё куда. Сдам пресветлому князю в самые руки.

…

— Ступай, Ждан, — князь махнул рукой.

Пастух поклонился, пятясь задом, вышел вон, захлопнув дверь. Князь обернулся к дочери, стоявшей с виноватым видом.

— Сколь раз я должен тебе говорить, Мария? Не стыдно? Невеста, вон сиськи уж торчат! Книжки греческие читаешь, жития святых — для того ли, чтобы на баранах верхом скакать?

— Она не токмо на баранах, батюшка — она и на свиньях скакать готова. С неё станется, — встряла старшая сестрица Феодулия, как всегда, оказавшаяся там, где её не спрашивали, притом в самый ненужный момент. Мария не удержалась, украдкой показала ей язык. Феодулия в ответ скорчила скромно-благостную мину, в упор не замечая выпада сестры.

Князь Михаил Черниговский наблюдал за младшей дочерью, пряча в бороду усмешку. Стрекоза, истинно стрекоза. А ведь пройдёт ещё пара-тройка годков, и всё… Вместо стрекозы-попрыгуньи будет девушка, наученная делать скромное лицо, опуская глаза перед женихами, и плавно, степенно плыть лебедью… Эх, летит времечко, несётся вскачь…