— Немножко, — улыбнулась Мария, не раскрывая глаз. В ответ Василько вновь нашёл её губы, принялся целовать, и на сей раз Мария ответила ему. Вдруг она фыркнула смехом.

— Вот когда батюшка меня сёк — вот где было больно…

— За что сёк-то?

— А я маленькая на баране верхом каталась, — Мария раскрыла наконец глаза — Первые разы ничего, словами увещевал, а потом… Знаешь, как больно, когда мочёной лозой да по голому заду?

— Знаю. Пробовал. — отозвался Василько.

Они встретились взглядом, и вдруг разом захохотали, как сумасшедшие. Мария смеялась взахлёб, привалившись к своему мужу, чувствуя, как смех сметает тоненькую стеночку отчуждения, превращая вот этого мужчину в самое родное на свете существо — роднее отца, и даже матери, наверное.

— А ты меня бить не будешь?

Василько ответил не сразу.

— Больно было, вот сейчас? — повторил он свой вопрос.

— Чуть-чуть, — немного удивлённо ответила Мария.

— Так вот, Мариша. Это последняя боль, что я причинил тебе. Веришь?

…

— Ну, в добрый путь! — князь Михаил Черниговский перекрестил дочь и зятя — Не куролесь там шибко-то, Мария, мужа чти.

— Да ай, батюшка!

— Ты с ней построже, — обратился к князю Васильку Михаил. — Девчонка всё ещё ведь, дурь-то не перебродила пока. Ну, а ежели учудит чего, на баранах кататься вздумает, к примеру…

— Ну тато! — покраснела Мария, и Василько засмеялся, и сам Михаил, и княгиня Феофания Черниговская, и даже Феодулия, стоявшая сбоку, улыбнулась.

— Да, так ты её вицей легонько по заду, для ума и общей пользы здоровью.

— Прощай, доченька, — мать тоже перекрестила Марию, поцеловала, — Не забывай нас. Ты уж когда отпускай её погостить-то в родительском дому, Василько — обратилась княгиня к зятю.

— Да пожалуйста! — улыбнулся Василько. — Ежели ненадолго, конечно. А ежели надолго, то сам с тоски помру.