Вопросы теснились в голове, от их обилия темнело в глазах и ломило в висках. Каждый таил неведомую и оттого еще более страшную угрозу, требовал немедленного решения. А все сводилось к тому, что в урочище, где пребывает Боброк, должен отправиться он сам, поскольку лишь ему по силам единоборство с таким противником, как Дмитрий Боброк.
Адомас открыл глаза, глянул на Казимира.
— Хочу сам видеть Боброка. И как можно скорее.
— Если выступим в дорогу через час, к вечеру будем у ночного становища московитов.
— Отправляемся в урочище немедля. Предупреди об этом всех, кого надобно. Заодно пусть будут наготове три конные сотни великокняжеской стражи. Ступай.
Адомас проводил глазами уходящего Казимира, позвонил в колокольчик.
— Вели оседлать моего коня и помоги переодеться, — сказал он тотчас вошедшему дворецкому…
Как предсказывал Казимир, на место лагеря Боброка они прибыли к вечеру. Едва скакавший первым Казимир остановил коня перед остатками потухшего костра, с ветвей одного из деревьев, окружавших поляну, спрыгнул человек и подбежал к нему.
— Туда, — коротко сказал он, указывая рукой направление.
Его слова были излишни, поскольку в ту сторону вели две глубокие борозды от колес телег и уходила цепочка следов конских копыт. Бегло осмотрев пустую поляну, на которой не было обнаружено ничего заслуживающего внимания, отряд Адомаса двинулся по оставленной колее. Впереди шел напарник Казимира, поджидавший его прибытия на дереве, за ним ехал Казимир с десятком латников и лишь затем на рослой, с огромным крупом кобыле — боярин Адомас. Хотя вместо обычного седла под ним было нечто среднее между седлом и мягким стульчиком, длительная дорога его изрядно утомила. Ломило позвоночник, болели тазовые кости и бедра, к горлу подкатывал и не давал нормально дышать сухой першистый комок.