— А вы — Прохор Саввич, парикмахер театральный?

— Да, я театральный парикмахер, — ответил старик и добавил, пропуская в дверь гостя:- Милости прошу, если ко мне имеете надобность.

Чаковнин вошел, согнувшись, в дверь, и от него стало так тесно в каморке, что, казалось, и повернуться было нельзя. Здесь стояла постель изголовьем под образами, пред которыми на полочке теплилась лампада. На столе у единственного окна, где стояло несколько болванов с начатыми париками, лежала — очевидно, только что положенная туда — толстая книга церковной печати, развернутая.

— Я вам помешал? — сказал Чаковнин, показав на книгу. — Ну, да уж вы не взыщите, — дело у меня очень важное к вам, такое, чтобы человека спасти…

Прохор Саввич усадил его на табуретку у стола, сложил и спрятал книгу и сам остановился перед гостем.

— Да садитесь, садитесь! — повторил Чаковнин. — Я с вами по душе пришел поговорить.

Прохор Саввич сел против него, истово вытянулся и глянул умными, живыми, казалось, не опускающимися ни перед чьим взглядом глазами.

— Я готов человека спасти, — проговорил он.

«Нет, быть не может, чтобы он из простых был, верно, дворянская кровь есть в нем», — подумал Чаковнин и сказал вслух:

— Дело идет о Гурлове, Сергее Александровиче.

— Знаю, — перебил Прохор Саввич.

— Откуда же вы знаете? — удивился Чаковнин.

— То есть я говорю, что знаю, что случилось с ним вчера. Ночью к князю меня звали — помогать доктору ему кровь пускать.

— Что ж, очнулся он?

— Очнулся!

— Значит, вы ему помогли. Теперь надо помочь Гурлову.

— А захватили его?

— Пока еще нет. Надо так теперь сделать, чтобы и впредь не захватили…

— А вы думаете, что я могу помочь чем-нибудь?

— Можете! Ему надо, чтобы укрыться, достать одежду крестьянскую, бороду подвязную и парик мужицкий.