– А умеет эта рыба-кит людей, например, заглатывать?..

– Людей!.. У него глотка с кулак, не более.

– Это же в какую такую сеть заполонили?..

– Да не в сеть. Такого разве сеть удержит… Отравленный он.

Рыбак Ефим, до сих пор молча слушавший, вдруг оживился:

– Какая отрава? Кажу, в тине запутался, на мелководье. А мы острогой подсобили.

– Мы за ним еще летось следить начали, – добавил Ефимов сын, чернобородый богатырь, стоявший возле коней. – Выжидали, покуда в эти места выйдет.

– Ай да дед, ну и ловок!.. – восторгались зрители. – Сколько ж теперь за него спросишь?

Старый рыбак растерянно посмотрел на сына и ничего не ответил.

– Такого зараз не продашь, на пуды рубить надо, – заметил кто-то из толпы.

– Зачем рубить? – выкрикнул прибежавший Якуб, который был с утра уже навеселе. – Тут надо советников собрать. Пускай всем миром откупят, хребтину из него вынут и на подпорках на высоком месте поставят. Чтобы каждый мог подивиться, какой зверь в наших реках бывает. А из его мяса уху сварить. На весь город уху!

Веселое оживление всколыхнуло толпу. Мысль об ухе показалась вполне осуществимой. Но обсуждение предстоящего пиршества прервал голос молчаливого и мрачного Ефимова сына.

– Десятый он у нас, – сказал богатырь чуть охрипшим басом.

– Десятый?.. – переспросил Якуб.

Все замолчали, глядя на деда Ефима, лениво смахивающего мух, облепивших рыбу.

– Его у нас кнехты

Теперь к ловцам уже относились не с завистью, а с сочувствием. Все хорошо знали право полоцкого наместника взимать в свою пользу с рыбака или торговца каждую десятую рыбу и все не раз видели, как при подсчете в умелых руках сборщиков десятой всегда оказывалась самая крупная, самая дорогая добыча.

– Ни рубить, ни варить вам не придется, – с горькой обидой произнес младший рыбак. – Пану воеводе к столу везем.