Они даже и не подозревали, что рядом, в маленькой каморке кто-то может прислушиваться к их разговору. Комната, имевшая четыре локтя в длину и столько же в ширину, служила для хранения белья и скатертей. Пасар, десятилетний сын смотрителя резиденции, превратил комнату в свое тайное убежище и частенько прятался от жары в пропахшей ладаном, прохладной комнатке. Это был тоненький, как тростник, и незаметный, словно ночная бабочка, мальчик. Никто не слышал, как он вошел через ведущую в сады дверь.

— Итак, отступник наконец покинул этот мир, — произнес Хумос, крупный коренастый мужчина с плоским грубым лицом. Время от времени он бросал сумрачный взгляд из-под черных как смоль бровей. — Дело за нами.

— Тридцать семь лет… Он был еще очень молод, — заметил жрец из свиты Нефертепа.

— Говорят, сердце остановилось, — добавил его соратник, главный писарь храма Амона в Фивах.

— Это Амон оставил его без своей защиты, — съязвил Хумос.

— Боги отвернулись от всего этого рода, — в свою очередь заявил один из жрецов.

— Как бы там ни было, сейчас самое время изменить ситуацию в лучшую для нас сторону, — сказал Хумос, облизывая губы после очередного глотка пива.

— Да, тут есть над чем поразмыслить, — заметил Нефертеп и поставил свой обтянутый тисненой кожей кубок на стол.

До этого момента он не принимал участия в разговоре. Нефертеп был полной противоположностью своему собеседнику: тучный, с по-детски улыбчивым лицом, совсем не соответствующим его статусу. Пальцы на его ногах напоминали финики. Могущественный жрец пил дворцовое пиво, смешно причмокивая губами.

Остальные четверо жрецов хранили молчание.

— Возможный преемник — это Сменхкара, — сказал Нефертеп.

— Жалкий воробей, — откликнулся Хумос.

— Этот жалкий воробей возьмет в жены старшую царскую дочь — Меритатон.

— Только если мы этого захотим.