— После прощания мы отправимся в храм на богослужение жрецов Атона, — сказала напоследок царица и удалилась в облаке благовоний, словно в доспехах.

В скором времени был подан ужин: салат из лука-порея и огурцов, жареные голуби с чесноком, утиное филе в вине с кориандром, маленькие круглые хлебцы, дыни. Это была первая горячая трапеза после смерти царя, потому что по обычаю запрещалось готовить в горшках любую еду в течение первых двух дней траура. Два дня питались тем, что было: черствым хлебом, финиками, дынями и латуком. Царевны расселись на циновке вокруг низкого круглого стола, уставленного блюдами и кубками. Там же стояли кувшины — один со свежей водой, а другой с пивом. Кувшин с пивом предназначался только для трех старших царевен.

Проголодавшаяся Анхесенпаатон приготовилась было схватить часть голубиной тушки, как вдруг взгляд ее упал на разрезанную грудь птицы. Царевна отдернула руку. Меритатон заметила этот жест и посмотрела на сестру. Анхесенпаатон отвела взгляд.

Она подумала об отце.

Он был загадочной личностью, ее отец. Внешне он был женоподобен. Он требовал, чтобы каждое утро дочери являлись к нему воздать почести, целовал их и отправлял во дворец к главному писарю, который учил их письму и вел с ними беседы на религиозные темы.

Отец… Если его можно считать таковым…

Постель вытряхнули во внутреннем дворе и очистили от возможных паразитов. Комнаты благоухали ладаном. Ароматы благовоний смешивались с пылью, висевшей в воздухе, словно символизируя два слившихся воедино события — смерть и весну. Царевны разошлись по своим комнатам, каждая в сопровождении кормилицы. Рабыни удалились в свои комнаты на первом этаже. Их юные горячие обнаженные тела были окружены ароматами сандала, а упругие ягодицы и маленькие груди покачивались в такт шагам. В опустевшем зале теперь горели шесть светильников.