Между почетными гостями особенно бросался в глаза недавно прибывший из Киева «на кормление» князь Михаил Олелькович с несколькими киевлянами, которых одеяние напоминало собою что-то не то польское, не то литовское, а хохлы на маковках да черные усы приводили новгородских баб в немалое изумление, иных в трепет даже, а некоторых, помоложе, и в восхищение: «Не то, мать моя, ефиопы, не то Ягорьи хоробрые»...

Сама хозяйка и ее два статных сына — черноглазый, весь в мать Дмитрий и белокурый, кудрявый и с кудреватою же бородкою Федор, сопровождаемые челядью со блюдами и кувшинами в руках, — постоянно ходили около гостей и усердно потчевали каждого разными, наваленными горою на блюда яствами и питиями. Постоянно слышалось: «Не побрезгуйте, дорогие гости, — куровя печеное, а се лебедь жарена, а се боран молодой — осетринка добрая — пирожок с вязигой — теша межукосна с хренком — романейка добрая — ренское сладенькое — мальвазейцы стопочку махоньку — чарочку угорсково — грибков рыжиков — семушки свежей — отведайте, гостюшки, не побрезгуйте — чем богаты — от чистово сердца — сижка копчоново — поросеночка молочново — гусачка с яблочком — глухарика малость испробуйте — индийсково петела с шпанским моченым виноградом — пивца аглицково черново — много довольны, матушка Марфа, ажио рыгаем со умилением и молитвою о твоем здравии...»

Одно кушанье сменяло другое, и казалось, что им и конца не будет. Челядь не успевала вносить, разносить и уставлять блюда, чтобы сменить и унести опорожненную посуду, а хозяйка с сыновьями все угощала да умасливала дорогих гостей и ласковыми словами, и низкими поклонами, и улыбками. Братины, рога, ковши, кубки и всякие чапарухи переходили из рук в руки, сверкая серебром и золотом. Вносились и уносились ендовы, глиняные кувшины, бутыли.