За охотой забыли все на свете, а тут вдруг холодом прошло по спине, никак на княжьих угодьях наозоровали? «А свиньи бити князю за шестьдесят верст от города», – плохой купец не знает договорных уложений наизусть!

Посмотрели друг на друга. Станята хмыкнул, разлепил толстые губы:

– А, никто и видел!

Олекса воровато повел глазами, бросил хрипло:

– Ладно, не бросать же… (Ай взять да отдать?.. Да и отдавать жаль, такой подарок!) Была не была! Заворачивай сани!

Свели упиравшихся, всхрапывающих от запаха крови лошадей в снег.

Завернули зверя в мешки, в сено, чтоб не капала кровь, завалили сверху.

Лишь бы довезти до Малых Пестов, там уж можно и открыть – поди проверь, где били!

Ночью Олекса вставал, подходил к возам, отогнал зарычавшую собаку.

Под санями натекла теплая лужица. Крякнув, натужился, сдвинул воз, затоптал, закидал снегом. Так и береглись до Шелони, но бог миловал.

Дальше уже везли закоченевшую тушу открыто, хвастались удачей – знай наших! Мужики прищелкивали языком, тыкали зверя кнутовищами:

– Матерущий, беда!

Один только вредный старик прищурился:

– Далеко били? Цегой-то весь закоценел!

– Дивья, не мало и стояли, сани поломалися! – ответил Олекса, отводя глаза.

– Не эти ли?

– Ну-ко, старче, отдай! – прикрикнул Станята. – Кажному тут ротись

И снова обошлось.

Обошлось и с новгородской сторожей, те ничего не спросили, покосились только.

И вот уже сани выбежали на простор, и весь Господин Великий Новгород открылся вдруг, праздничный под весенним солнцем, от Антониева монастыря на той стороне Волхова, от Зверинца и до далекого, теряющегося в весенней дымке Юрьева. И пригородные церкви, и посады, и бревенчатая стена острога, над которой главы и кресты, и грозные белокаменные стены Детинца, и золотоглавая София, сердце Новгорода, в ней же Спас Вседержитель со сжатой десницей. И пока не разогнется рука, дотоле стоять Великому Новгороду, нерушимо.