— Са-а-рынь на-а-а ки-ич-ку-у-у!

— Са-а-рынь на-а-а ки-ич-ку-у-у! — зычно и протяжно повторило отклик отдаленным раскатом гулкое лесное эхо…

Лошади вздрогнули, рванули и неожиданно стали как вкопанные. Стала с ними и тяжелая, громоздкая дорожная каптана.

— Слыхал, Егорушка, кричат будто?

— Слыхал, Игнатий Терентьич… И кто кричит смекаю. «Он» таперича на разные голоса аукаться станет, — отозвался с козел ражий парень в посконной сермяге.

— Лесной хозяин,

— Са-а-рынь на-а ки-ич-ку-у-у! — где-то близко, совсем близко, пронеслось по лесу.

Тихо ахнул Игнатий Терентьич.

Снова высунулось из окна каптаны встревоженное лицо.

— Егорушка, не «сам» это. По голосу слыхать: человечьими голосами кричит-то, — дрогнув, пролепетали побелевшие от страха губы.

— «Он» — то по всякому кричать может: по-песьи и по-людски, — снова отозвался с козел возница, — а только и впрямь людские крики как будто, заключил он, насторожившись и чутко прислушавшись с минуту.

— Станишники никак?

— Станишники и то, слышь, расшкались.

— Ахти, беда! — зашептал упавшим голосом Терентьич. — Гони што есть духу коней, миляга! — обратился он к вознице. — Вызволяй из беды князеньку нашего! Не приведи Господи попасться в лапы живодерам! Хуже разбойников ночные тати.

Покойный князь батюшка увидает с того света твое усердие и его молитвами воздаст тебе сторицей Господь…