— Я бы поклялся, что он присоединится к своему двоюродному брату Гирру при дворе парфянского царя. Что ему нужно в Египте? — удивился Кальвин.

— Вода и продукты. С такой скоростью, с какой он плывет, пассатные ветры задуют прежде, чем он покинет Александрию. Думаю, Магн намерен присоединиться к остальным беглецам в провинции Африка, — сказал Цезарь с легким сожалением.

— Значит, ничего не кончилось, — вздохнул Брут.

— Это может закончиться в любой момент, — прозвучал резкий ответ. — Стоит только Магну и его «сенату» прийти ко мне и сказать: «Да, Цезарь, мы были не правы. У нас не имелось никаких оснований не позволять тебе баллотироваться на консульскую должность без явки в Рим!»

— О, ты напрасно ждешь здравомыслия от таких людей, как Катон, — заметил Кальвин, игнорируя демонстративное молчание Брута. — Пока он жив, ничего подобного ни от Магна, ни от его сената ты не дождешься.

— Я это знаю.

Цезарь пересек Геллеспонт три рыночных интервала назад и поплыл к югу, следуя вдоль восточного берега Эгейского моря, чтобы проверить степень разорения, нанесенного республиканцами провинции Азия, когда они лихорадочно собирали флот и деньги. Из храмов были изъяты самые дорогие сокровища, были взломаны и опустошены сейфы банков, плутократов и сборщиков налогов. Метелл Сципион, губернатор скорее Сирии, чем провинции Азия, поспешая к Помпею в Фессалию, остановился здесь и незаконно обложил налогами все, что пришло ему на ум: окна, столбы, двери, рабов, неимущих, зерно, скот, оружие, артиллерию и передачу земли. Когда и этого оказалось мало, он ввел и собрал временные налоги на десять лет вперед, а протестующих публично казнил.

Хотя депеши, идущие к Цезарю, больше касались разнообразных подтверждений его божественной принадлежности, чем столь приземленных вещей, поездка была не обзорной, а ревизионной, с целью понять, что же нужно сделать для разоренной провинции, чтобы помочь ей оправиться, ибо она уже была не в состоянии сама залечить свои раны.