Итак, в 1831 году — с этой даты, названной выше, и начинается наш рассказ — жилые постройки полуострова состояли всего-навсего из двух-трех уединенных домов и нескольких хуторов, где незадачливые арендаторы сеяли зерно, наблюдали как плодятся кролики и пожинали убытки; кроме того, там стояли хижины лесников и лачуга паромщика шенвьерской переправы.

Один из упомянутых нами домов продолжал существовать лишь благодаря исключительному великодушию его высочества принца де Конде.

Это был дом Франсуа Гишара, по прозвищу Горемыка.

Прежде чем поведать о том, как Франсуа Гишар обрел кров на берегах Марны, мы вкратце расскажем об этом человеке и поднимемся на несколько ветвей его генеалогического древа, поскольку и у Франсуа Гишара имелась родословная.

Правда, эта родословная не была ни запечатлена на пергаменте, ни усыпана арабесками, ни украшена гербовыми щитами, ни заверена Шереном или д'Озье. Напротив, родословная Франсуа Гишара являлась столь же по-библейски бесхитростной, как и родословная Авраама, но при этом не менее достоверной, ибо она благоговейно передавалась от отца к сыну вместе с наказом каждому отпрыску вписать в нее новую главу; и все Гитары столь неукоснительно исполняли этот святой долг, что, как не без гордости утверждал Франсуа, немногие дворяне могли бы, подобно ему, с полной уверенностью сказать, каким образом умирали их предки на протяжении одиннадцати поколений.

По правде говоря, все Гитары отдавали предпочтение неестественной смерти и столь искусно управляли собственной судьбой, что ухитрялись покидать этот мир одним и тем же способом, — вот почему, когда Франсуа Гишару задавали вопрос на данную тему, он неизменно отвечал: «Повешен!», «Повешен!», «Повешен!»