Плавал Козмин и на пароходах по Балтийскому морю, а на парусных судах с моряками-аристократами, на которых, по первому впечатлению, показался ему похожим явившийся в инструментальный кабинет молодой капитан-лейтенант.

Козмин слушал его долго, все выслушал. Подполковник, но ведь штурманский, то есть из простых, терпеливых... они умеют слушать.

— Это все неверно! — сказал Козмин. — Этого нет ничего! — и несколько раз махнул рукой.

— Почему же вы молчите, если этого нет?

— То есть как-с... Поясните... Кстати, никто не молчит, поданы не раз были рапорты...

— А судьба их?

— Как и судьба всех бумаг! Исследуйте вид какой-либо касатки

Козмин вдруг рассердился.

— Пришлось бы опровергать Крузенштерна

— Какая же это наука! — ответил Невельской. — А гиляки независимы? — вдруг спросил он.

— Вот пойдете и убедитесь сами. Тогда вспомните меня! Мне же никто верить не хочет... Кому скорей поверят: ученому или штурману? Императрица Екатерина, говорите, строила там острог? Значит, она знала, что земли там ничьи с тех пор, как нас силой выгнали из Албазина. Так ведь нас потом, на основании этих ложных карт, будут тысячу лет корить, что мы схватили не свое, те же европейские ученые...

— Я знаю больше. Мне сказывал адмирал Петр Степанович Лутковский, что вы с ним просили у правительства разрешения спуститься вниз по Амуру.

— Дважды просили...

Невельской плавал на Балтийском море с Лутковским, когда обучали великого князя Константина. Высокий, с плоским, бесцветным лицом, Лутковский всегда очень спокоен. Есть что-то сухое, чиновничье в его голосе, с кем бы он ни говорил. Англичане бывали в восторге от Лутковского и награждали его своим тяжелым вниманием. Может быть, угадывая родственную натуру?

Петр Степанович в Сибири своего замысла не осуществил и дела до конца не довел.