Девушка натянула поводья.

— Далеко ли до деревни? — не очень смело спросил он.

Яков думал, что она испугается, закроется рукавом от чужого глаза, но этого не случилось. Только повернула небольшую русую голову, а в уголках её губ проскользнул огонёк тайной усмешки.

— А ты откуда? — спросила она. И косматая лошадка почему-то стала поперёк дороги, нетерпеливо перебирая копытами.

— С Эжвы. Инженера провожал… — неопределённо махнул он на юг.

— Бродяжка?

Это слово она сказала по-русски. И недаром: ни у вычегодцев, ни здесь, на Печоре, не было в родном языке этого обидного слова.

— Нет. Я на одно лето, — сухо и обиженно возразил

Яков. — Зимой снова лесовать буду.

— Ой ли?

Она засмеялась, обнажив ряд крупных белых зубов, и вдруг оборвала смех, насторожённо глянула поверх его головы на вершину дальней сосны.

— Ой ли?… — повторила она одними губами, позабыв в охотничьем азарте обо всём на свете.

Яков увидел. В зелёном кружеве хвои мелькнула пёстрая шубка бурундука. Надо было немедленно доказать свою сноровку, чего, как видно, добивалась и девушка. Но он лишь пошевелил за плечом длинное отцовское ружьё, перехватил и сломал её пытающий взгляд.

— Медвежий заряд у меня…

— Ладно ли стреляешь-то? — с сомнением покачала головой.

— То всерьёз надо видеть… Нечего зря, девка!

Так и началось — со спора.

Впрочем, уже вечером он показал свою сноровку, хотя и в ином деле.

От хозяина, у которого он остановился на ночлег, удалось выведать, что от женихов Устинье (так звали девушку) отбоя не было и что самым подходящим был пока сын урядника Ильчукова — Гурей. Это обстоятельство почему-то камнем легло на душу. И, воспользовавшись субботним вечером, Яков хватил для храбрости стакан водки и потянул на «горку», как называли здесь вечерние гулянки.