Потихоня одной рукой сграбастал Петруху, поднял его, трижды поцеловал.
Грек отвернулся, почесал глаз.
Рыжий толкнул брата Михайлу, — товарищ уходит, иди, косолапый, прощайся.
Фомка лады на гудке перебрал — словно капли упали с крыши.
Фролка носом шмыгнул. Кто любит прощание с другом?
— Иди, сынок, и никого не бойся! — Потихоня поставил Петруху на землю, легонько подтолкнул его к дороге. — Свидимся — порадуемся! А печалиться нам не положено.
Петруха постоял немного на обочине, а когда показалась вдали кучка богомольцев, зашагал к монастырю.
На повороте дороги Петруха обернулся. Ватаги уже не было. Только еловая ветка качалась, стряхивая с себя снег, — видно, задел её Потихоня, когда вскидывал дубинку на плечо.
Где-то впереди гулко, словно большой филин, ухал монастырский колокол.
Лики монастырские
Не боги горшки обжигают.
Если бы не церковные постройки да не чёрные одежды монахов, то монастырь можно было бы принять за большой торговый двор. И сами монахи, и челядь, и слуги со служками, и крестьяне, и даже богомольцы — те, что победнее — с утра до вечера хлопотали по хозяйству.
Почтенные монастырские старцы меньше всего заботились о делах духовных. Они ни в чём не уступали городским купцам — торговались, жульничали, возили и принимали товары, кричали на приказчиков и слуг.
В монастыре был старец «хлебенный», который Ведал всеми мучными запасами, а также хлебной выпечкой. Был старец «поваренный». Был «посудный воевода» — его звали «отец чашник». Пасекой заведовал «пчелиный» старец. Мельницей — «мельничный», конюшней — «конюшенный». Имелись старцы «коровенный», «житный», «трапезный» — всех не перечтёшь.
Работы хватало для всех: на конюшне, скотном дворе, на мельнице, в пекарне, на кухне, на кузнице, в мастерских.