Если поначалу им двигало безумное желание встретиться лицом к лицу со смертью и вырвать покой забвения из ее цепких когтей, то теперь Уолдо Эмерсон преследовал визжащую тень совершенно из других побуждений. Он не мог вынести одиночества. Теперь он кричал от страха, что существо ускользнет от него и оставит одного в дебрях этого таинственного леса.

Медленно, но неуклонно оно удалялось и, осознав это, Уолдо удвоил усилия, чтобы догнать его. Он уже не кричал, чтобы поберечь свои силы и дать возможность слабым легким ровно дышать.

Внезапно перед Уолдо возникла небольшая, залитая лунным светом поляна, на противоположной стороне — которой высилась отвесная скалистая гора. Именно к ней и устремилось бегущее существо и в одно мгновение скала поглотила его.

Это исчезновение было таким же загадочным и внушающим страх, как и само существо, и повергло юношу в состояние полного отчаяния.

Теперь, когда объект преследования исчез, Уолдо Эмерсон, дрожащий и изможденный, опустился на землю у подножья скалы. На него напал приступ кашля и, охваченный мрачными предчувствиями и страхом, он лежал там до тех пор, пока вконец ослабнув, не погрузился в глубокий сон.

Когда он проснулся, было совсем светло — тело его одеревенело, ноги были стерты и саднили, он был голоден и несчастен, но в то же время чувствовал себя освеженным и в здравом уме. Его первой мыслью была мысль, подсказанная ему пустым желудком, однако заставить свой боязливый ум направить шаги в сторону леса, изобилующего фруктами, оказалось чрезвычайно трудно.

При каждом малейшем шорохе он останавливался и замирал, готовый тут же сорваться с места. Его колени дрожали так, что стукались друг о друга, но все же в конце концов он вошел в полумрак зарослей и вскоре уже с жадностью поглощал спелые фрукты.

Для того, чтобы дотянуться до самых сладких плодов, он подобрал с земли упавшую ветку диаметром в четыре дюйма на одном конце и немногим более дюйма на другом. Это было первым практическим действием, которое совершил Уолдо Эмерсон с того момента, как был выброшен на берег своего нового места обитания — и вообще, пожалуй, первым в его жизни действием такого плана.