— Луиза, ради Бога… — Он замялся.

— Нет, я хочу все знать. Ваше молчание для меня больней, чем правда. Прошу вас, говорите, был приказ?

— Да, а получил его вчера. У меня не хватило духу сказать вам о нем.

— Вы уезжаете?

— Я ношу шпагу, и мой долг — повиноваться.

— Когда? Завтра?

Помедлив, он произнес:

— Да, завтра.

Луиза вскрикнула. Он схватил её за руки.

— Вот он, страшный час, — пробормотал он.

— Да, страшный, — в отчаянии произнесла она, и слезы полились у неё из глаз. — Вы забудете обо мне. Война, развлечения, интриги — все это отнимет у вас время. А потом… потом и новая любовь…

— Боже, о чем это вы?

— Я останусь для вас лишь воспоминанием. Сначала, быть может, живым, раз вы меня любите. Потом все более отделенным. Наконец, и вовсе забудете обо мне. Не говорите «нет»: вы же не знаете, вернетесь ли вы сюда когда-нибудь. Как далеко мы от Парижа и к к счастливы те, кто живет вблизи Компьеня или Фонтенбло! Они могут видеть тех, кого любят.

Рыдания слышались в её голосе. Колиньи упал к её ногам.

— Что прикажете мне делать? Я принадлежу вам… Прикажите мне остаться.

— И вы сделали бы это для меня?

— Клянусь, сделал бы.

Графиня страстно поцеловала его в лоб.

— Если бы ты знал, как я тебя обожаю, — произнесла она.

Но тут, отстранившись, она добавила:

— Нет! Наша честь — дороже жизни. Уезжайте, прошу вас. Только не завтра… Еще день… Эта весть об отъезде… Она разбила мне сердце. Дайте мне ещё день, и я привыкну к мысли о разлуке.

И, силясь улыбнуться, она добавила:

— Я не хочу, чтобы в своем сне вы видели бы меня такой дурною, как теперь.

И она снова зарыдала.

— Дорогая, я остаюсь! — воскликнул Колиньи.

— Нет! Нет! Не надо. Завтра я успокоюсь.

— Что ты захочешь, Луиза, то я и сделаю. Завтра я приду снова и на коленях поклянусь тебе в любви.

Он привлек её к себе. Она раскрыла объятия, и их отчаяние погасло в любви.