Марин задержался у овального зеркала в ореховой раме, подправил прическу. Сходство с покойной матерью было явным. Отец — от этого никуда не денешься — из плебеев, круглолиц, с маленькими глазами, а у матери — тонкое, интеллигентное лицо, он бы сказал, породистое.

Вот только угнетали остатки проклятых прыщей на лбу и на щеках. Что он только не делал, стараясь извести их! Держал лицо над паром, втирал миндальные отруби, по совету одной старухи вытирался после умывания нижней рубашкой, чтобы перешли прыщи на спину, — ничего не помогало!

В кабинете отца Марин, не без удивления, заметил в шкафу, наполненном по преимуществу книгами религиозного содержания, собрание сочинений Фаддея Булгарина, недавно переведенное на болгарский язык. Марин усмехнулся. Было совершенно очевидно, что эта весьма сомнительная драгоценность приобретена отцом из-за роскошного переплета.

Нет, позже Марин подберет себе настоящую библиотеку, а возможно, издаст собственную книгу стихов. О Болгарии, свободной от зеленой тряпки.

В столовой чинно выстроилась венская мебель, с потолка, спускалась люстра. «Все болгарское выветрилось из дома почти начисто, — с горечью подумал Марин, — разве что осталась вот эта медная посуда на полках у стен».

На столе Марина ждал приготовленный молодой мачехой завтрак, прикрытый белоснежной салфеткой. Мать умерла от злокачественного малокровия три года назад, отец очень скоро женился на хорошенькой бесприданнице, и теперь та заискивала перед взрослым пасынком, всего на пять лет младше ее.

Большие настенные часы пробили полтакта. За желтой тюлевой занавеской на окне виднелись черешни.

Грузно ступая и неся впереди себя огромный живот, в комнату вошел отец. Он встал рано и, конечно же, успел побывать на ковровой фабрике, в мастерской, где изготовляют котлы.

Увидев сына за столом так поздно, Жечо нахмурил белесые брови, просипел: