Но, как это частенько случалось и прежде, все-таки последовал за Менедемом.

Поскольку вопли повторялись через более или менее равные промежутки времени, обнаружить их источник не составило особого труда — во всяком случае, ищейка для этого не потребовалась. Звуки доносились из ветхого пакгауза, стоявшего на волноломе примерно в плетре от «Афродиты». Владелец развалюхи, толстый финикиец по имени Химилкон, выбежал наружу, зажимая уши руками, и буквально наткнулся на Менедема с Соклеем.

— Радуйся, — сказал Менедем. — У тебя там ревет леопард?

— Или какой-нибудь египетский мудрец вызвал злого демона из глубин Тартара? — добавил Соклей.

Химилкон потряс головой из стороны в сторону, что у финикийцев означает «нет».

— Ни то и ни другое, господа, — ответил он на эллинском языке, хотя и с горловым акцентом.

В его ушах поблескивали золотые кольца. Чтобы показать, как он расстроен, финикиец дернул себя за курчавую бороду, которая была куда длинней и гуще, чем борода Соклея.

— Проклятая птица прекрасна, но сводит меня с ума!!!

— Птица? — Менедем приподнял бровь, услышав очередной вопль. — Что же это за птица? Голубь с медной глоткой?

— Птица, — повторил Химилкон. — Я не помню, как она называется по-эллински.

Он закричал в сторону пакгауза:

— Хиссалдом! Тащи сюда клетку, я хочу показать проклятущее создание этим достойным молодым людям!

— По-моему, он рассчитывает, что мы купим эту птицу, какой бы она ни была, — прошептал Соклей Менедему.

Капитан «Афродиты» нетерпеливо кивнул.

Из развалюхи донесся голос Хиссалдома:

— Уже иду, хозяин!

Покряхтывая под весом огромной тяжелой деревянной клетки, раб-кариец вышел из пакгауза и поставил свою ношу на землю рядом с Химилконом.

— Вот она.

Менедем и Соклей присели, чтобы заглянуть между прутьями. Очень большая птица со сверкающими синими перьями и удивительным хохолком уставилась на них бусинками черных глаз. Она открыла бледный клюв и выдала еще один вопль, куда более устрашающий, чем все предыдущие, потому что крик этот прозвучал совсем близко.