Посидели ещё молча. Калядин извёл ещё не одну папиросу, когда Иван спросил о сыне, о Даше.

Что о них говорить? Сын давно уже кончил институт, женился, бродит где-то в сибирских болотах, под самым Полярным кругом, в сейсморазведке. Ищет большую нефть. А Дарья… Дарья пишет сыну каждую неделю, внучке пуховые носочки вяжет… Ну и — по хозяйству…

— Помню, перевязку она мне делала тогда, под Гу-амской… — грустно как-то сказал Иван. — Боевая женщина была…

И вновь ударились в воспоминания, и Калядин почувствовал какую-то расслабляющую колкость в ресницах, влагу в глазах. А Иван только говорил, и никакой слабости заметно не было.

Потом Калядин сидел на активе (куда его привёл Иван как бы между делом) и мучительно думал, как вернётся на свой завод и снова встретит этого поганца Гвоздева.

Никакого другого пути нет… Врёшь, Иван!

Решил приехать и немедля выгнать Гвоздева, по сорок седьмой. Надоело!

С другим, правда, сложнее будет… Хозрасчёт, говорят, формальный. А он что? Не знал, что ли? Вопрос другой — как от этой формальности избавляться?

«Газик» лез в гору. За спиной садилось солнце, синяя дымка выползала из ущелий, жара спадала. Калядин отдышался, мысли понемногу входили в привычное русло. На зелёных увалах, над дорогой, все больше встречалось буровых, качалок, нефтесборочных резервуаров, но Калядин заметил вдруг, что качалки сплошь не работают. Вот уже у восьмой, десятой, одиннадцатой вышки коромысла висели неподвижно, мертво, нагоняя тоску.

«В чём дело? Профилактика? Но почему так: все кряду? — по старой привычке забеспокоился Калядин, но постарался тут же усмирить в себе хозяйский зуд: — А, мало ли что. Влопаешься в какую-нибудь несуразицу!