Андрейка сидел впереди других учеников, скромный и смирный, никому не мешал и его никто не тревожил. В памяти его запечатлевались слова старого иконописца:

– Дети мои! Нам не сродни холуйские кощунники-богомазы. В Холуях иконы пишут, как блины пекут, и продают их на ярмарках с возов вместе с веретенами, прядками и ложками гуртом и в розницу, как щепной мелкий товаришко. Иконы же письма нашего, строгановской, издавна славной школы – отличные от всех. Им пристало быть украшением любого храма московского, любой лавры…

Так говорил живописец Юшков – вдохновенно, нередко повторяясь. Ученики и даже мастера слушали его с вниманием.

Гаврила поднимал голову, отчего длинные, слегка блестящие от гарного масла русые волосы закидывались на спину и на широкие плечи, закрывая собачий воротник легкой дубленой шубейки, и продолжал беседу:

– Пройдут и сотни лет, от холуйских образков и следа не останется, доски пойдут на растопку, либо горшки закрывать, а наши иконы, с умом и толком писанные, чем дольше жить будут, тем дороже будут цениться. А краски на грунте так утвердятся и окаменеют, что топор и рубанок зазубрятся, а не осилят окаменелости наших красок. И каждый, увидев нашу работу, отличит ее.

– Гляньте, – говорил Юшков, показывая на иконы, еще пахнувшие красками. – Вот Григорий Богослов, Иван Златоуст, вот единородный сын божий, бессребреники Кузьма и Демьян. Все они разными нашими мастерами писаны, а есть общее в них – строгановская иконного письма школа. Гляньте, дети мои, на фигуры святых, и вы увидите зоркими очами своими, что лики пишутся зело светлыми добротными красками. Ризы на божьих угодниках и прочих изображениях тонко и изящно писаны и подернуты золотцем, растворенным и подогретым на скипидаре с вином вперемешку… И еще ведать о том вы должны, за святыми фигурьями пишутся палаты – это признаки любви угодников к зодчеству.