— И слушал царь?

— Не сразу. Как из Троицко-Сергиевского монастыря с богомолья возвращался, хотели ему челобитную передать. Да разогнали плетьми челобитчиков царские слуги. Подступились было на другой день, а царёва охрана опять за плети. Ну, тут осерчал народ. За царём — да в Кремль. Выдавай, говорят, главных обидчиков! Не то силой возьмём. Выслал было царь своих приближённых — уговаривать. А их палками да камнями. Бежали важные бояре, аж пятки сверкали!

Слушает Демидка. Ну и дела, видать, случаются в Москве!

Замолчал дядька Михайла, а Демидке не терпится:

— А царь?

Усмехнулся опять дядька Михайла.

— Сел обедать, да пришлось вылезать из-за золота-серебра. К народу идти…

— Вышел, значит?!

— Вышел… — Дядька Михайла бороду помял и задорно из-под косматых бровей глянул. — Жизнью тогда ответили за притеснения, что людям чинили, думный дьяк Назарий Чистой, начальник земского двора Плещеев, начальник Пушкарского приказа окольничий Траханиотов. А боярина Морозова, на царицыной сестре женатого, государь Алексей Михайлович слезами у народа выпросил…

Не поверил Демидка, даже головой замотал:

— Не может быть, чтобы царь плакал?!

— Хочешь верь, хочешь нет, своими глаза царские слёзы видел.

Поглядел дядька Михайла по сторонам и потише добавил:

— Я, почитай, рядом с царём стоял…

— А кабы сейчас опять всему народу к царю, а?

Разом смыло улыбку с лица дядьки Михайлы. Нахмурился.

— Не простое то дело, парень… Однако, — дядька Михайла опять голос убавил, — людскому терпенью предел приходит.

Долго так вот, будто со взрослым, разговаривал с Демидкой дядька Михайла. Клял последними словами бояр — советников царских.

Только было всё то не полной правдой. И не от фальшивомонетчиков шла главная беда.

Который уже год воевали друг против друга царь русский и король польский.