— Разные причуды у господ, — значительно заметил Федор. — Вон императрица Екатерина взяла и назначила наследника генерал-адмиралом. А тому и десяти лет не исполнилось. Вот так. Гимназия. Ишь ты. Я так думаю: одному по плечу боярская шуба, а кому и дрянной зипун. По мне — так воинский кафтан. Ой, мужики, глупыя вы, глупыя. Говорил я, сынок, с откупщиком Саватеевым. Берет тебя в услужение.

— Счислять прибытки? — усмехнулся Шумский.

— Ну.

— Эх ты, Федор, простая душа. У Васьки по всем приметам виды на науку.

— Виды… От видов полушка не набежит, сам знаешь.

Шумский пил чай, чашку за чашкой. Лицо утирал полотенцем. В самоваре отражались его бурые щеки с бородой, высокий лоб, рот. Хитро посматривал на свой медный лик.

— Третьего дня, — говорил Шумский, — в «Ведомостях» читал: зовут разночинных в гимназию.

— Чего не напишут в твоих «Ведомостях».

Ваське смерть как неохота к Саватееву — сивухой от него на версту разит, рожа адская, глаза рачьи.

Нашла коса на камень — поп свое, а черт свое. Не сдается Шумский.

— Читал я в одной книжице: арифметика простирается до известных родов счисления. М-да. Но есть еще… — Шумский победно поднимает палец. Палец убедителен, беспрекословен, перст, а не палец. — Но есть еще Аналитика. Высоко человеческий ум простирается. Выучиться бы крестнику на знателя!

Видел Васька знателя. В черном фраке, чулки зеленые, стекла в глазах. Осматривал лавки в Гостином дворе. Илюшка Артамонов сукно ему понес. И Ваську позвал. Знатель из немцев, но по-русски болтает. Рассказал, что скоро рощу будет сажать за городом. Для кораблей. Он лесной знатель, формейстер.

Хорошо быть знателем. На небе вон сколько звезд, а как зовутся?

Засыпая, Васька все вспоминал господина, который землю ел. Тоже небось знатель.

Утром побежал на огород. Высматривал знакомую кибитку.

— Коли, коли, коли! — орал на ближнем плацу капрал.