— Не «ничто», а «нуль». Не «адиццио», а «сложение». Не «число ломаное», а «дробь». Не «мультипликаццио», а «умножение». Зарубите на носу.

В протоколе записали: «Василий Зуев. Не из дворян, сын солдатский, российской грамоте обучен. Оставить при науках…»

Мишеньке Головину Васька сразу понравился, не без его просьбы поместили их вместе. Где какая верфь, какой бриг спустили на воду, с какой горки лучше скатываться на невский лед — все про все ведает. Сампитерский!

И умеет постоять за себя.

Школяры «верхнего» класса, верные старому обычаю, зловредно шутили над новичками. Посреди ночи врываются в келью — хоп, и на спящего сладким сном мальца — кувшин ледяной воды. Или дохлую крысу на голову. «Ладно, попотешитесь у меня», — мстительно прикинул Зуев. Потихоньку вынес из кухни приличных размеров флягу. Приладил ее к притолоке. Один конец веревки подвязал к ручке, другой — к дверной скобе. Залил флягу водой.

Вот и полночь. В коридоре — шлепки босых ног. Васька и Мишенька замерли.

За дверью прислушивались: спят ли, не спят обитатели кельи? Дверь распахивается, на головы дерзких ночных пришельцев низвергается водопад. Фляга с диким грохотом валится с притолоки… Дылды — наутек, посрамленные и промокшие до нитки.

Вечерами Мишенька рассказывал о себе, беломорских краях, Ломоносове.

— Слыхать-то я о нем слыхал, — задумался Зуев. — Дядька Шумский вирши его кричал: «Борода в казне доходы умножает на все годы». Сам-то с бородой?

— Не. Лысый на подбородке. И голова лысая, гла-аденькая. Я, как пойду к нему, тебя возьму. Сам увидишь. К нему наши из Архангельска приезжают. Ца-а-луются. Щами их потчует, пивом балуются.