Воины, одетые в латы, чалмы, фески, рыцарские доспехи, смиряли бег коней. Амазонки в туниках и матерь славян — киевская княгиня Ольга. Взмахнула рукавами, голуби взмыли в небо Санкт-Петербурга. Шут в игрушечной тележке кнутовищем погонял трех ленивых ослов, перевитых цветными лентами. Карла подпрыгнул, встал на руки, потешно задрыгал коротенькими ножками в шароварах. Толпа грохнула от хохота. Карла швырнул в зевак денежную мелочь. Ваське грошик достался, а Марья убивалась, что копейки с травы не подняла.

На одной из колесниц — страшилища, закутанные в медвежьи шкуры. Окровавленные рты, а из уголков — свирепые клыки. Нелюди. Уставились на толпу, набычились, буркалы так и бегают, выискивают, в кого бы клыки вонзить.

— Самоеды, — поясняет Шумский. — Племя кровожадное, человечиной питающееся, кровью умывающееся.

— Страсти, — ужасается Мария, — нешто есть такие?

— В стране сибирской. Идолам поклоняются.

Вася ткнулся матери в подол:

— Бо-о-я-язно.

— Дурачок, батька разве даст тебя в обиду?

Над лугом затрещали петарды, вспыхнули разноцветные огни фейерверка.

«Санкт-Петербургские ведомости» извещали на другой день: пополудни в начале шестого у Сенного моста актеры сыграют комедь с выпускными куклами. Представляют сказку о Бове-королевиче и королевне Дружевне.

Марья взяла Ваську на представление. Куклы пели под рожок и флейту, кололись копьями, бились мечами.

На ротном плацу Вася рассказывал ребятишкам виденную историю. Гренадеры, сидящие рядышком, дивились:

— Гляди, как памятлив. Зуевский, что ли, сынок?

Тогда и повел солдат Федор Зуев сына в вольную школу Ксенофонта Шумского.

Вольная школа — кособокая сторожка из нетесаных сосновых бревен о двух слюдяных окошках. Два стола, две скамьи, а учеников шесть человек, от восьми до двенадцати лет.