– Куды, куды прешь? Аль зенками-то не зришь?

– Ой, товарищ Дуня, гляньте: Москва-река-те! Хошь семенков?..

– А на гармошке сыграшь?

– Для тебя – что хошь!..

– А я вам говорю, товарищ, что мораль рабочего класса, поскольку она уже выкристаллизировалась…

– Вот ду-лли! Дули!

– Кенскенкин, тебе на Хапиловку? Айда с нами по путе!

– На улице, че-ерт!.. Стыду у тебя нету!

– Итак, товарищ, мы говорили о Мопре…

– Манька! Манька! Не тае! Не тае! Которая с паковочной… Где тебя черти ноосют? Иди сюды!

– И-иду!..

– Наше вам с кисточкой…

Подошли Сиволобчик и Кухаренко. Друзья неторопящимся шагом людей, отработавших свое, пошли вверх по улице.

Дротов сказал:

– Я видел археолога вчера. Он сказал, что спуск назначен на субботу… Сегодня вечером… Сегодня он покупает веревочные лестницы, к девяти просил собраться у Лобного места.

– Не страшно? – спросил почему-то Сиволобчик.

– Э, милый, – просто отвечал Дротов, – нам ли бояться земли? Да и поздно об этом раздумывать… Итак, товарищи, не забыть: мотыги, фонари, пару топоров, хорошо бы отыскать хоть один лом. Мамочкин, товарищ Боб да нас трое… Я думаю, справимся… Я бы сказал: мы должны справиться.

Глава десятая. На ступеньках Лобного места

Часам к девяти вечера, когда Москва уже остывает от торопливого делового дня, когда по Ильинке, по Никольской, по Варварке, гомонившим еще часа два назад советским людом, с портфелями, в которых булки с колбасой, женины ботинки в починку и половинка портвейна на сон грядущий, – редкого увидишь пешехода, да и тот, пожалуй, жулик; когда в черных чанах, вонявших целый день свинцовым асфальтом, – беспризорные, озираясь на «снегиря», прицеливаются устроиться на ночь; а по площади, упершейся в красное на закате небо шпилями Спасской и Василия Блаженного, прорвет засыпающую тишину редкий лихач и цокот подрезиненных его копыт откликнется далеким барабаном, – к Лобному месту подошли три человека и присели на ступеньках. Они были в валяных сапогах, с мешками, из мешков торчали рукоятки топоров, в руках – лопаты, у переднего – лом.