— Видал ты те стаи птиц, которые прилетают сюда зимою из мрака севера? Знаешь ты, чего они ищут в Египте?

— Знаю. Тепла и света.

— Души людей тоже ищут тепла, которое есть не что иное как любовь, и света, который есть не что иное как правда. Но птицы знают, куда им лететь за сбоим благом, а души летают по бездорожью, в грусти и тревоге.

— Отчего же, благородный Тимон, они не могут отыскать дорогу?

— Прежде успокоение было в богах, теперь вера в богов выгорела, как елей в лампаде. Потом думали, что философия будет для душ солнцем правды, — ныне, как ты сам знаешь хорошо, на её развалинах и в Риме, и в академии в Афинах, и здесь сидят скептики, которые думают, что они вносят спокойствие, а на самом деле внесли беспокойство. Ибо отречься от света и от тепла — это значит оставить душу во мраке, а мрак — это тревога. Итак, протянув руки вперёд, будем ощупью искать выхода…

— Разве и ты не нашёл его?

— Искал и… не нашёл. Ты искал его в наслаждениях, я — в мышлении, и обоих нас окружает одинаковая мгла. Знай же, что ты не один страдаешь и что в тебе страждет душа мира. Давно ли ты уже не веришь в богов?

— В Риме их чтут всенародно и привозят даже новых из Азии и Египта, но искренно верят в них разве только скупщики зелени, которые утром приезжают из деревни в город.

— И те лишь только спокойны.

— Равно как и те, которые здесь бьют поклоны кошкам и луковицам.

— Равно как и те, которые, словно сытые звери, не жаждут ничего более, как только сна после насыщения.

— Но если это так, то сто́ит ли жить?

— А разве мы знаем, что нам принесёт смерть?

— Тогда какая же разница между тобой и скептиками?

— Скептики примиряются с мраком или показывают вид, что примиряются с ним, а я страдаю в нём.

— И не видишь избавления?

Тимон умолк на минуту, потом ответил медленно, как бы с некоторым колебанием: